пятница, 29 апреля 2016 г.

Север, гендер, одиночество

Тема одиночества много раз становилась объектом изучения представителей разных наук – от психиатрии до искусствоведения. Не осталась в стороне и культурология. Это не случайно – актуальность данной проблематики будет лишь усиливаться в ситуации ослабевающих социальных связей и усиливающейся атомарности общества в постиндустриальной цивилизации с одной стороны, и стремления сохранить собственную идентичность в условиях всепроникающего агрессивного информационного поля – с другой. Однако, именно в Скандинавских странах и Финляндии одиночество становится не просто образом жизни, но обретает статус философско-методологической концепции и самостоятельную художественно-эстетическую ценность.

Состояние одиночества многими исследователями оценивается как нечто, что требует срочного изменения в силу пагубного влияния на личность. Однако, скандинавские ученые полагают это распространенным заблуждением. Так Бритт Эстлунд в работе «Старый старше всех» указывает на неправильную трактовку сути одиночества, например, пожилых людей. На мнение Б.Эстлунд ссылается, в частности, шведская исследовательница Будиль Йёнссон. Многие испытывают угрызения совести, если не навещают пожилых родственников, но никто не задумывается, что эти самые родственники и не стремятся к тому, чтобы их слишком часто навещали. Находясь в определенной возрастной категории, человек испытывает потребности в тишине и покое. «Однако, просто сидеть и думать поему-то не считается достойным занятием. Поэтому телевизор дает им прекрасное алиби…. Телевизор как ненаблюдающий и некритикующий собеседник для многих пожилых, склонных к медитированию людей может оказаться лучшим партнером, нежели другие люди» [1, с. 56].
Если одиночество и пугает, то, прежде всего тем, что отсутствие социальной сети приводит к размыванию представлений о самом себе. На это указывает Будиль Йёнссон, тем не менее, подчеркивая необходимость «отшельничества». Нам нужны социальные сети для обретения границ, а значит самоидентичности. Но социальные сети, как мы знаем сегодня, не обязательно другие люди. По крайней мере реальные. В современных условиях нам достаточно виртуальных собеседников для очерчивания границ. И, более того, подобные контакты видятся большим благом, потому как могут быть прекращены по нашему желанию в любой момент [1].

С другой стороны, в современном информационном обществе нам стало очень не просто сохранять собственную идентичность и проводить границу между внутренним и внешним, о чем пишет, в частности,  норвежский психотерапевт и культуролог Финн Скэрдеруд. Когда внешний мир вторгается в область внутреннего, интимного, человек испытывает колоссальный стресс. Ф. Скэрдеруд опирается не только на свой опыт практикующего психотерапевта, но ссылается также на опыт норвежского социального антрополога Йорун Солхейм: «Я убеждена, что наши новые и быстро распространяющиеся «культурные болезни», такие как анорексия, булимия, фибромиалогия и другие трудно определяемые страдания, в первую очередь надо рассматривать как симптом усугубляющейся проблемы «пограничной линии». Эта проблема связана с сохранением границ тела и, не в последнюю очередь, с недостатком целостности, неприкосновенности женского тела» [3, с. 26].
Финн Скэрдеруд, исходя из накопленного клинического материала, подтверждает теоретические установки  Й.Солхейм, и говорит о регрессии человека, то есть о стремлении замкнуться, оградить себя, уменьшиться т.д. Так больные анорексией стремятся обрести «минимальную самость» [3, с. 26]. Другими словами, современный мир заставляет человека все точнее очерчивать границы вокруг себя. Одиночество – это инструмент выживания, тот образ жизни, который гарантирует сохранение «самости».

Тема одиночества давно стала объектом пристального изучения как со стороны научного сообщества Скандинавских стран и Финляндии, так и представителей художественного мира. Данный феномен представляет интерес не только самим фактом широкой репрезентации в художественном творчестве скандинавов, но также и тем, что североевропейская культура на протяжении всей своей истории оставалась коллективистской по духу и заподозрить ее представителей в особой тяге к социальной самоизоляции вряд ли возможно. В данном контексте можно было бы вспомнить не меркнущее стремление к хуторской жизни на лоне природы, но даже в этом случае мы имеем дело с большими, а до конца XIX века патриархальными, многопоколенными семьями.
Рубеж XIХ – ХХ вв. с его урбанизацией и индустриализацией становится своеобразным водоразделом, заставляя воспринимать социокультурную модернизацию как кризисное явление многими представителями творческой части общества. Но дело здесь не только в невозможности найти свое место в меняющейся социальной структуре. Склонность к созерцательности и глубокое взаимопроникновение повседневных практик и природной среды определили сложную амбивалентную систему «человек-природа», где человек с одной стороны вынужден был отвоевывать себе пространство для жизни в суровых условиях севера, а с другой – устанавливать равноправный диалог с природным окружением. 

Численность семьи не протяжении ХХ века сокращалась, а стремление быть на лоне природы никуда не пропадало. Городская жизнь в художественной традиции нередко репрезентируется как неизбежное, но временное зло. В городской среде с ее навязанными социальными контактами человек стремится выстроить некие барьеры, тщательно отслеживая границы собственной «самости» и не нарушая чужих границ. Одиночество в скандинавской и финской культуре не является порой вынужденным, а потому гнетущим состоянием, но оказывается результатом добровольного и осознанного выбора.  
Уже на стыке XIXXX веков тема одиночества парадоксальным образом раскрывается в живописи финской художницы Хелены Шерфбек. Всегда склонная к самоизоляции, она окончательно превращается в затворницу в начале ХХ века. В свое время я посвятил целую статью этой замечательной личности, столь полно выразившей всю идею Одиночества с большой буквы. Среди ее последних работ обращает на себя внимание угольный рисунок – автопортрет, сделанный незадолго до смерти. Несколько простых линий и много черного цвета – женщина, на чьем лице смерть уже оставила свой отпечаток. Эстетика одинокого умирания – вот что создает Хелена Шерфбек на своих полотнах [4].

Кинематограф выводит сознание скандинавов на новый уровень рефлексии. Так уже с первых фильмов  – «Дождь над нашей любовью» (1946), «Корабль идет в Индию» (1947), «Портовый город» (1948) и пр. – шведский режиссер Ингмар Бергман заявляет, что тема одиночества будет центральной в его кинематографе. Шведский режиссер исследовал одиночество эмоциональное и социальное, одиночество в семье и обществе. Особенно остро оно заявляет о себе в его зрелых фильмах – «Шепоты и крики» (1971), «Осенняя соната» (1977), «Сцены супружеской жизни» (1972). Мы видим картины внутрисемейного отчуждения, принципиальной невозможности взаимопонимания.
Если в творчестве И. Бергмана мы видим попытку вырваться из «сетей» одиночества, то у литераторов конца ХХ в. – начала XXI в. эта попытка даже не предпринимается. Произведения И. Эдельфельдт, Л. Ульман,  Й. Синисало, Т. Янссон выглядят порой более как констатация неизбежности одинокого существования, чем как осуждение или неприятие данного феномена. Героям не предлагается выхода из ситуации одиночества, а порой этот выход им вовсе не нужен. Роман финской писательницы Малин Кивеля «Ты или никогда» становится наиболее полным выражением такого отношения.
«Я накрываю на стол: рождественская скатерть с узором, блюда по порядку. Вилка, нож, тарелка и бокал. И посреди стола – свеча. Не в виде рождественского гнома, конечно. Но все-таки. Я зажигаю свечу. Я сажусь. Я встаю, выключаю свет и снова сажусь. Свеча освещает стол. Свет яркий. Теплый. Я ем. Жевание отзывается в ушах. Глотание тоже.
А так – вокруг относительно тихо» [2, 27].

Это несколько дней из жизни молодой женщины. У нее нет друзей, нет семьи. Она сама себе делает подарки на Рождество. Покупает в Стокманне, просит завернуть в подарочную бумагу, а дома дарит сама себе в Рождественскую ночь. Иногда она встречает других людей, но редко начинает общаться – больше наблюдает. Это эстетизированное одиночество, которое не тяготит. День за днем, эпизод за эпизодом перед нами проходит тихая жизнь, и лишь в самом конце романа остается намек на возможность появления в этой жизни кого-то еще.
Усиление влияния феминистской кинокритики актуализировало гендерный анализ художественного текста, что в свою очередь вывело на авансцену научной и художественной рефлексии проблему феминности и маскулинности в современном обществе  и раскрыло новые грани и причины одиночества. Образ мужчины все чаще оказывается предметом анализа скандинавского кинематографа. Разумеется, мужчина-насильник  – довольно частый гость кинематографа, даже если он и не присутствует в кадре. Так в фильме финского режиссера Клауса Хяре «Письма отцу Якоби» (2009) перед нами женщина, доведенная до отчаяния и ставшая преступницей по вине мужчины-насильника. Есть также закадровое присутствие мужского насилия – героиня читает письма слепому священнику, где женщины жалуются на семейное насилие, а главный герой – отец Якоби, словно берущий на себя все горести мира, символически лишается мужского начала. Его слепота носит сакральный смысл – слепота как иное видение мира, как путь искупления. Интересно, что и для главной героини жизненный путь служителя Господа становится примером и указанием к искуплению и возрождению.

 В североевропейском кинематографе не происходит вытеснения мужчины женщиной или наоборот. Мы наблюдаем их сепаратизацию, параллельное существование в неких разных вселенных. Замечательный фильм «Сердцебиение» (2010) реж. Саары Кантел, дает нам милую замкнутую женскую вселенную – едва пересекающиеся между собой истории и сюжеты,  но только из жизни женщин. Как-то вообще удалось обойтись без мужчин. Они как бы подразумеваются, но в кадре отсутствуют. Другой фильм реж. Алекси Салменперы «Как стать мамой» (2004) рассказывает историю молодой женщины, желающей завести ребенка, но получающей отказ от своего молодого человека. В фильме поднимается тема искусственного оплодотворения и полной свободы выбора – женщина более не привязана к мужчине в своих желаниях. Режиссер идет дальше, показывая зарождающееся любовное чувство между главной героиней и женщиной-врачом клиники. Лесбийские отношения окончательно выводят мужчину  «за скобки».
Интересно, что в этой ситуации и мужчины оказываются способны дать ответ, заявляя, что агрессивность вовсе не так свойственна мужской природе, как это слишком часто представляется.  Кроме того, именно мужчина может выступать хранителем неких традиционных ценностей. Фильма «В парилке жизни» (2010) становится своеобразным манифестом, ответом на феминистскую критику. Это рассказы мужчин, также не связанные единым сюжетом. В фильме режиссер не задействовал профессиональных актеров. Перед нами обычные финны, чьи исповеди вызывают доверие как своей непосредственностью, так и манерой подачи материала: сауна выступает символом очищения. Мужское тело утрачивает агрессивность. Оно обретает своеобразную амбивалентность, символизируя одновременно беззащитность и  природную естественность. Именно женщина нередко становится причиной одиночества героев. Режиссеры Йонас Бергхалл и Мика Хотакайнен словно бы подчеркивают природную естественность мужского тела, заставляя вспомнить живописные полотна Пеки Халонена и Аксели-Галлен Каллелы, всегда остававшихся истинно финскими художниками, сохраняя глубокую внутреннюю связь с той средой, из которой оба вышли, с крестьянскими корнями, хуторским бытом, с девственной, исполненной «калевальского духа» финской природой. Сравним тематику произведений Халонена и Каллелы: это семья, дом, дети, быт. Бросается в глаза схожесть сюжетов и художественного решения картин Каллелы «Сауна» (1889) и Халонена «В сауне» (1925). Перед нами традиционная финская сауна. Художники выбираю спокойные цвета, общий темный фон, на котором ярко выделяются светлые тела людей. И в том и в другом случае перед нами патриархальная многопоколенная семья. Картины окрашены характерным лиризмом и грустью.  Даже при беглом сравнении возникает ощущение, что при съемках фильма перед внутренним взором режиссеров были картины знаменитых финских мастеров. Возможно, это не случайно – в фильме звучит тоска по тому миру, где страх друг перед другом еще не стал причиной тотального одиночества.

Вторая половина ХХ века являет нам совершенно иное прочтение концепта «семья». Оно модифицируется и наполняется новыми смыслами. Меняется и значение семьи. Уже упоминавшийся Финн Скэрдеруд в своей монографии «Беспокойство. Путешествие в себя» пишет: «Понятие «семья» трудно поддается определению. Она больше не является единицей воспроизводства и в еще меньшей степени является единицей воспитания. Воспитание в большей степени превратилось в общественное дело» [3, 30]. Одновременно появляется еще одна причина для одиночества – страх перед потенциальным насилием, страх быть обманутым.
Практически каждый второй роман или фильм североевропейских писателей и режиссеров об одиночестве. И нет ощущения, что одиночество тяготит. Оно полно внутренней жизни и невысказанной гармонии. В модусе скандинавской художественной практики оно перестало быть состоянием, превратившись в образ жизни, все чаще воспринимаемый как естественный.
Библиография:
1. Йонссон Б. Десять размышлений о времени: пер. со шведск. Ю. Колесова. – СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2006. – 136 с.
2. Кивеля М. Ты или никогда: Роман: пер. с финск. Стародубцева  Л. – М. : Лайвбук, 2010. – 40 с.
3. Скэрдеруд Ф. Беспокойство. Путешествие в себя: пер. с норв. М. Эскина. – Самара : Издательский Дом «Бахрах-М», 2003. – 480 с.

4. Более подробно о жизни и творчестве Шерфбек Х. см.: Ahtola-Moorhouse L. Helene Schjerfbeck. Ja kukaan ei tiedä millainen olen. – Sulkava: Finnreklama Oy, 2000. – 104c.